Hollywood futuro-horror, or Why the younger generation chooses hunger and fear instead of «Pepsi»
Table of contents
Share
Metrics
Hollywood futuro-horror, or Why the younger generation chooses hunger and fear instead of «Pepsi»
Annotation
PII
S207054760013317-5-1
DOI
10.18254/S207054760013317-5
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Sergey Malenko 
Occupation: Head of the Department of philosophy, cultural studies and sociology
Affiliation: Yaroslav-the-Wise Novgorod State University
Address: Russian Federation, Veliky Novgorod
Andrey Nekita
Occupation: Professor
Affiliation: Yaroslav-the-Wise Novgorod State University
Address: Russian Federation, Veliky Novgorod
Edition
Abstract

The article analyzes the artistic experience of the "Hunger games" franchise, dedicated to modeling the dystopian future of the United States. The storyline is built around the fictional the state of Panem, which annually fixes the idea of social consolidation in bloody gaming practices. The main actors of media shows are teenagers and young people who are forced to plunge into a deadly game broadcast to the entire population of the country. The essence of the Gladiator competition of players is deadly, fighting for survival, food and life resources, security and social status. These ideals turn out to be the only General social bonds and are the result of a long manipulative selection of the Capitol, the ruling elite of Panem, which managed to create a rigid totalitarian structure of gerontocratic power. The main essence of ideological substitutions is to replace the existential freedom of a person with guaranteed security, understood as ensuring minimal physiological needs. Such falsification is possible only in conditions of constant reproduction of the horror introduced into the minds of people by media and propaganda means, the threat of loss of loved ones, the destruction of the usual beggarly, half-starved way of life. The model of social communication visualized by the franchise is the biopolitical essence of post-America.

Keywords
visualization of the ideology of hunger, archetype, stratification, gerontocracy, mediacracy, youth, dystopia, post-Apocalypse, biopolitics, American horror film, mass culture
Received
25.10.2020
Date of publication
30.12.2020
Number of purchasers
4
Views
106
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf

To download PDF you should sign in

1

                                                                                              Здесь вы можете подыхать от голода в полной безопасности1.

                                                                                                                                                                           С.Коллинз

 

1. Коллинз С. Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница. М.: Астрель, 2013. С.13.
2

Потребительство, агрессия и «выученная беспомощность»

 

Повальная мода западной, американизированной цивилизации на потребительский формат массовой, в первую очередь визуальной культуры, который она успешно апробировала на протяжении всего ХХ столетия, создаёт реальные предпосылки бессознательной фундаментализации многочисленных медийных деформаций восприятия, сознания и поведения людей во всем мире. Более того, по мере их популяризации среди обывателей разных стран и, особенно среди молодёжи, подобные деформации сначала бессознательно принимаются в качестве «нормы», а затем, со временем, исподволь, почти незаметно превращаются и в «естественную» среду социальной жизни: от повседневных практик, до государственных идеологий. При этом, слишком ранняя, явно «незаслуженная» (поскольку не выстраданная телесно и не освоенная психически) массовая потребительская инициация создаёт широкомасштабные и крайне опасные иллюзии всеобщего и бесконечного предметного «рая». Искусственная потребительская «нирвана» с малолетства «приручает» потребителя к изобилию не только как к способу товарной лакировки политико-идеологической и социокультурной реальности, модели фетишистской компенсации любых изъянов их быта и конформистского мировоззрения, но и как к повседневному психотерапевтическому тренингу, к эдакому универсальному товарному «лекарству» от постоянно накапливающейся бессознательной внутренней агрессии.

3

Мало того, беспрестанное и нарочито демонстративное «изведение» товаров массового потребления, безусловно, является едва ли не главной символической постмодернистской аллюзией «пацифистского» толка на удовлетворение древнейшего «рефлекса войны», который, для человеческой цивилизации превратился в определенной степени эксклюзивный смысл, и, увы, кровавый бренд. По мнению классика американской социологии П. Сорокина, война в цивилизационной традиции представляет собой «аппарат, направленный на искоренение в людях этих (благожелательных. – Авт.) рефлексов и переживаний, аппарат, прививающий и укрепляющий переживания и рефлексы злобы, ненависти, разрушения, неуважения к жизни, свободе, правам и достоянию личности»2.

2. Сорокин П.А. Голод как фактор. Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь. М.: Academia & LVS, 2003. С.571.
4

Именно в рамках ежедневного потребительского тренинга вестернизированный американский обыватель с раннего детства и юности сначала приобретает эгоистическую уверенность в действенности и эффективности именно его модели коммуникации. И только после этого всю оставшуюся жизнь он всякий раз лишь «убеждается» в адекватности властному запросу его «авторского стиля» консьюмеристского «господства» над миром, который, к тому же, оказывается еще и образцом псевдогуманистического, мизантропийного отношения к себе подобным. При этом, чем больше ресурсов и товаров изводит средний потребитель, тем «миролюбивее» и «спокойнее» оказывается его социальное бытие, поскольку основная часть повседневной агрессивности попутно реализуется уже в процессе выбора и потребления доступных товарных форм. По мнению автора книги «Классная Америка» А. Демиева, российского учителя, некоторое время работавшего в Штатах, США представляют из себя страну тотального потребления, что «хорошо видно уже в школе. Ученики приходят в класс не работать, а именно потреблять»3.

3. Димиев А. Классная Америка. М.: Парадигма, 2008. 169 с. URL: >>>
5 В то же время такая модель личностной эволюции закладывает бессознательную уверенность в абсолютной истинности всего происходящего, а любые события из биополитического и социоантропологического пространства потребителя, априори оцениваются им как исключительное благо, поскольку позволяют, не задумываясь реализовывать уже привычные превентивные, товарно-потребительские формы сублимации агрессии и страха. Но, поскольку такие индивиды совершенно не обладают системным мышлением, они всегда если и рефлексируют, то только по поводу краткосрочных или же вообще сиюминутных потребительских задач. При этом гарантированная ежедневная «пищевая» беспечность как раз и оказывается наиболее доступным способом прививания и последующей реализации синдрома «выученной беспомощности».
6

Это понятие впервые ввёл в научный оборот американский психолог, основоположник позитивной психологии Мартин Селигман, который со своими коллегами исследовал особенности поведения животных. «В ходе эксперимента собаки получали удар током – и ничего не могли сделать, чтобы его избежать. Скоро они прекращали попытки к бегству, сдавались и пассивно принимали удары – даже когда легко могли убежать. Более поздние исследования показали параллели с людьми: находясь в ситуации неизбежного шума, люди быстро отказывались от попыток прекратить его, даже если могли это сделать. Также очевидные параллели можно найти в ситуациях клинической депрессии, жестокого обращения с детьми и супругами, военнопленными и обитателями домов престарелых»4.

4. Зимбардо Ф. Эффект Люцифера. Почему хорошие люди превращаются в злодеев / пер. с англ. 2-е изд. – М.: Альпина нон-фикшн, 2014. – 740 с. С.694-695.
7

В то же время известнейший американский социальный психолог Филипп Зимбардо понимал «выученную беспомощность» как совокупность пассивного отказа и следующей за ним депрессии, которые появляются у человека «после очередной неудачи или наказания, особенно если они кажутся случайными, не зависящими от наших действий»5. При этом самой страшной формой социальной агрессии, которую обнаружил исследователь, как это ни парадоксально звучит, как раз и является конформизм, находясь в плену которого человек, при условии достаточного воздействия практически любого внешнего авторитета, фактически утрачивает перспективы диалектического противопоставления себя и системы принуждения. Тогда как именно она, по мнению Э. Канетти, лауреата Нобелевской премии по литературе, автора фундаментального труда «Масса и власть» при любом удобном случае вонзает в человека свои изуверские «жала приказов»6.

5. Там же. С. 311.

6. Канетти Э. Масса и власть / Канетти Э., Московичи С.; пер. Р.Каралашвили и др. М. : Эксмо-пресс, 2009. С. 67-71.
8 В своих многочисленных работах Ф. Зимбардо обоснованно утверждает, что подростки и молодёжь США, а также других развитых стран особенно склонны к деструктивным формам социального поведения. Происходит так потому, что молодые люди в тепличных условиях современной потребительской цивилизации слишком уж долго находятся в процессе искусственно затянутой социализации, в ходе которой они в качестве гарантий своего физического и социального «выживания» должны, прежде всего, научиться «верно» реагировать на системные запросы власти и общества. На примере своих знаменитых экспериментов в моделировании иерархически распределённых отношений в замкнутых пенитенциарных пространствах Ф. Зимбардо и заметил эффект, позднее названный им синдромом «выученной беспомощности».
9

Совокупность обнаруженных агрессивных реакций в эксперименте с вымышленными преступниками и надзирателями, а также с учителями и учениками, организованном в 1963 г. американским социальным психологом и педагогом из Йельского университета Стэнли Милгрэмом, уже упомянутый нами Ф. Зимбардо назвал «эффектом Люцифера». «Летом 1971 г. Зимбардо собрал студентов из Стэнфорда, распределил между ними роли «тюремщиков» и «заключённых» и устроил тюрьму в цокольном этаже одного из зданий университета. Всего через пару дней у «заключённых» появились симптомы депрессии и сильного стресса, а охранники уже не скрывали склонности к садизму. Пришлось экстренно прервать эксперимент»7.

7. МакКеон Г. Можно ли перевернуть Стэнфордский эксперимент? URL: >>> (дата обращения 20.09.2020).
10

Таким образом, по Ф. Зимбардо, всесторонне зависимый от внешней власти и запуганный ею массовый человек неизменно утрачивает как навыки коммуникации со своей собственной памятью, так и вообще какую бы то ни было связь с будущим. При этом исследователь замечает, что «фундаментальная человеческая потребность в принадлежности исходит из желания быть связанным с другими, сотрудничать, следовать групповым нормам. Однако, как показал СТЭ [Стэнфордский тюремный эксперимент.Авт.], потребность в принадлежности тоже может быть извращена и превращена в безропотный конформизм, подчинение и групповую враждебность к членам других групп. Потребность в автономии и контроле – основные факторы, ведущие к самостоятельности и планированию, – могут привести к злоупотреблению властью, желанию доминировать над другими или к выученной беспомощности»8. Тотальная деперсонификация позволяет легко и бессознательно перенести ответственность с конкретного индивида на любую социальную группу или же персону абстрактного руководителя, а модели поведения в подобных случаях, будут исключительно сообразными контексту и той ситуации, в которой находятся зависимые люди. В этом случае любая, отведенная свыше роль, фактически и является в таком экстремальном и ужасном хронотопе социальной квинтэссенцией разрушенной, или же так и не сумевшей создать себя личности.

8. Зимбардо Ф. Эффект Люцифера. Почему хорошие люди превращаются в злодеев / пер. с англ.; 2-е изд. М.: Альпина нон-фикшн, 2014. С.365.
11 В контексте бурно развивающегося потребительского общества в США эти закономерности и вовсе приобретают особою актуальность, поскольку американские обыватели в большинстве случаев оказываются совершенно неспособными к повседневному различению истинности и лжи, реальности и спектра её властных социально-идеологических симулякров. Это создаёт питательную среду для превращения всего социального пространства в систему бесконтрольного господства властных кланов и корпораций. Парадокс, но к тому моменту, когда принуждение, исходящее от этих субъектов насилия становится тотальным, обыватели, с детства выдрессированные сотнями потребительских тренингов, практически рефлекторно начинают воспринимать любое внешнее принуждение как само собой разумеющееся продолжение их же собственных «жизненных», а на самом деле, лишь искусственных, заимствованных и подражательных потребительских стратегий.
12

В итоге объективированная внешняя власть превращается для таких людей в «естественный» фон их бытия, в исключительно субъективный фактор, наиболее соответствующий их потребительским ожиданиям, то есть незаметно становится таким же рядоположенным и ежедневно потребляемым товаром, главной «пищей» для ума, души и, в первую очередь, конечно же, тела. Таким образом, поощряя «хищные», потребительские рефлексы людей, тоталитарная власть изначально добивается того, что рано или поздно прикормленные обыватели перестают воспринимать её как нечто противостоящее и надстоящее по отношению к ним. Результатом такой «пищевой» дрессировки становится привыкание, а затем и полное безразличие населения к любым как конструктивным, так и деструктивным формам активности, исходящим от власти. Именно так она сначала становится главной, а затем и единственной трофической, то есть биополитической сущностью человека, превращающегося отныне лишь в одну из её функций. Подобно библейской проповеди Иисуса к ученикам своим, отражённой в Евангелии от Иоанна, власть «говорит» человеку: «Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя»9. Следует особо оговориться, что «пищевая тема» в проповеди Христа, на самом деле, по мнению авторов, с абсолютной точностью отражает тот симулятивно-трофический профиль коммуникации власти в отношениях с каждым конкретным человеком и всем обществом, сложившийся в лоне европейской цивилизации ещё с незапамятных времён…

9. Библия. Книги Священного Писания и Нового завета. Канонические. Объединенные библейские общества, 1992. От Иоанна 6:51.
13 Подобная социокультурная и политико-идеологическая ситуация периодически становится предметом художественной рефлексии в рамках более чем столетней традиции американских фильмов ужасов. Её недавнее, возникшее с началом XXI века, и активно вытесняющее традиционный слэшер «ювенальное», футурологическое направление, как правило, повествует об ужасных и трагических, исполненных пронзительной общесоциальной тревоги историях с небольшими группами молодых людей. Они, по произволу таинственной или же наоборот публичной, но всегда тиранической власти, попадают в экстремальные, крайне опасные для жизни и здоровья ситуации. Эта молодёжь, традиционно именуемая «поколением “Пепси”», пережившая крайне непростой рубеж тысячелетий, изверившаяся во всём и вся, не желающая трудиться и страдать, обычно не имеет «своего» лица. Подростки к началу кровавых событий оказываются уже почти полностью обезличенными предыдущей школьной либо же производственной социализацией, а то и вовсе выброшенными за пределы традиционных обществ в ужасные постапокалиптические миры. Такие факты свидетельствуют о неуклонно возрастающей степени конформности американской молодёжи «поколения “Пепси”» и, как следствие, о высоком уровне скрытой в них потенциальной агрессии, которая последовательно культивируется обезличенной тоталитарной властью и активируется при любом удобном для неё поводе.
14

Исключительно потребительская доктрина западного общества создаёт предпосылки для неуклонной деформации цивилизационного содержания социальной коммуникации молодёжи в направлении её постепенного перехода от обслуживания субъективных, биосоциокультурных запросов индивидов к искусственно созданным, препарированным, принудительно канализированным и предельно идеологизированным властью схемам принятия и последующего институционального удовлетворения их первичных, биотических потребностей. Именно на их расширенное производство и пропаганду были направлены ресурсы всей социальной системы и усилия институтов социализации молодого поколения, которое, по мнению тоталитарной власти, просто обязано принимать жизненно важные решения только «исходя из предрассудков и устремлений, бытующих в его группе»10. При этом именно фатальная угроза здоровью и жизни людей со стороны власти является не только самым убедительным аргументом, но и, по сути, единственным смыслом «бытия» в сложившейся модели социальных отношений.

10. Бернейс Э. Пропаганда. Предисловие / пер. с англ. И.Ющенко. М.: Hippo Publishing, 2010. С.106.
15 В то же самое время голливудский киноэкран настойчиво и последовательно демонстрирует на весь мир и гораздо более «оптимистичные» сценарии социализации молодого поколения, связанные с историями об ужасном будущем. В них, в отличие от реальной социальной практики США, именно молодёжь представлена той ведущей социальной группой, от которой зависят как стратегии, так и тактики развития государства и личности в ближайшей и отдаленной перспективе. В связи с этим, возникает целый ряд вопросов, которые нуждаются в срочном и подробном рассмотрении. Например, почему, именно американская молодёжь становится реальным активатором процессов социальной трансформации обществ, которые уже достаточно «застоялись» в своем политико-идеологическом и социокультурном развитии? При этом, особе значение имеют как раз ужасные, порой буквально варварские стратегии голливудской визуальной социализации молодёжи, а также наиболее популярные сценарии представления ее жизненного и ценностного мира.
16

Особенности постсекулярной сакрализации антиутопической хоррор-власти

 

Парадоксально, но абсолютное большинство голливудских образов тоталитарного будущего весьма закономерно имеет строго определённую ужасную и шокирующую тональность. Происходит это потому, что они последовательно воспроизводят преимущественно крайне пессимистичные, а местами и откровенно шокирующие, ужасные предощущения завтрашнего дня, в котором как раз общество, окончательно разделённое «на два лагеря и позиционируется как ярчайший пример демократических свобод американской политической системы будущего»11. При этом в постапокалиптическом грядущем не оказывается места ни человеку с его неповторимым внутренним миром личностно значимых и собственноручно взлелеянных ценностей, ни обществу с его культуротворческими моделями поддержания и развития коллективного бытия, ни самой природе, в её сакральной и возвышающей первозданности. В то же время ведущим трендом в этой культурной кинематографической нише Голливуда становится визуализация антиутопических, местами откровенно деградировавших миров с явно выраженными элементами стимпанка и киберпанка.

11. Маленко С.А., Некита А.Г. «Судите, и да не судимы будете!»: карнавал смерти в голливудской футурологии // США & Канада: экономика, политика, культура / USA & Canada: economics, politics, culture. 2020. №50(9). С.112.
17 Особенно хорошо угадываются в голливудских фильмах, живописующих массовому зрителю различные ужасы будущего христианские коннотации. Как правило, эти кинокартины всегда показывают опустошённый и разорённый мир после некого фатального события или же роковой цепочки событий по аналогии со Вторым пришествием Христа и последующим Страшным Судом. Однако в этих кошмарных визуальных киноповествованиях мир, как правило, изображается навсегда отринувшим от Бога, окончательно покинувшим пределы классического религиозного опыта. Именно в подобных художественных контекстах появляется возможность постмодернистского прочувствования и переосознания символической роли образа Бога, на последовательной трансляции которого во многом и сформировалась вестернизированная культура доинформационной эпохи.
18

Однако леденящие душу футурологические и постапокалиптические истории Голливуда отнюдь не опровергают бытие Бога, как это может показаться неискушенному зрителю, поскольку всецело посвящены визуализации рокового антропологического парадокса. Его суть связана с попыткой осмысления и прочувствования всего возможного трагизма, связанного с фатальным исходом божественного во властное. В ходе этого процесса сакральный образ Всемогущего всемилостивого и карающего Бога, окончательно «уставшего» любить человечество, закономерно вытеснился калейдоскопом идеологизированных имиджей всепроникающей и тотальной власти. То есть был подчинён общему принципу «новой “политической анатомии”, объектом и целью которой являются не отношения верховной власти, а отношения дисциплины»12. В этой связи основоположник аналитической психологии Карл Юнг высказался достаточно безапелляционно, утверждая, что даже в современных демократических секуляризированных обществах некогда наводившие ужас всесильные и «страшные боги сменили лишь свои имена: теперь они рифмуются со словами на изм»13. Другая сторона этого парадокса состоит в том, что ужасный мир голливудского будущего слишком уж намеренно и явно демонстрирует массовому зрителю зияющую экзистенциальную пустоту души постиндустриального человека, тщательное заполнение которой различными образами сакральных и божественных персон началось ещё в незапамятные эпохи языческих религий.

12. Фуко М. Надзирать и наказывать. М.: Ad Marginem, 1999. С.305.

13. Юнг К. Г. Психология бессознательного / Пер. с англ.; 2-е. издание. М.: Когито-Центр, 2010. С.233.
19

Поэтому современный голливудский постапокалипсис ничуть не опровергает бытие Бога, но лишь со всеми ужасными подробностями и присущей в таких случаях визуальной порнографией рассказывает о мире, в котором живут люди, решительно изгнавшие из своих заполненных властью душ все священные образы. По мнению Ж.Бодрийяра, когда мы говорим о жестокой медийной войне власти с обществом, «самое худшее состоит в том, что речь здесь идёт именно о пародии на насилие, о пародии на саму войну, о порнографии, ставшей крайней формой низости войны. Войны, неспособной быть просто войной, на которой просто убивают, и которая выдохлась, превратившись в комически жестокое и инфантильное реалити-шоу (reality-show) и безнадёжную иллюзию могущества»14.

14. Бодрийяр Ж. Порнография войны: низость и гнусность американского могущества // Статьи, эссе, лекции, беседы / Интернет-публикация. C.25-26.UL: >>>
20

Вот и в этих кошмарных визуальных творениях Голливуда речь идёт уже не о Боге, а как раз об ужасах и страхах «безбожного» образа жизни человека и общества, самодовольно лишивших себя столь глобальной, тысячелетиями апробированной и необычайно живительной, имагинативной фантазии. Ведь именно возвышенные мечты о Боге позволяли человеку доинформационных эпох не только обретать первичный смысл своего существования, но и всякий раз успешно преодолевать личные, коллективные и даже глобальные катастрофы, свято надеясь и веря в куда лучшее будущее. Тогда как повсеместное секулярно-идеологическое и политико-пропагандистское изъятие образа Бога из ужасных подвластных пространств голливудского постапокалиптического мира однозначно указывает на наличие колоссальных, поистине системных противоречий, накопившихся во всем западном рационализированном и прагматичном обществе и в самих США как стране, всецело претендующей на единоличную презентацию вестернизированной цивилизации, её культуры, да и самого её образа жизни.

21

Бог в любом случае всегда являлся сакральным идеалом, позволявшим очертить высшие моральные контуры мира должного, связанные с настойчивыми поисками способа достижения добра, справедливости и мира. Тогда как при его отсутствии человеческая коммуникация достаточно быстро превратилась в пространство незатухающей войны за скорейшее и окончательное уничтожение «последнего», окончательно «расчеловеченного» человека. Столь изуверская ситуация стала возможной лишь в таком мире, в котором разрозненные и истерзанные многовековыми конфликтами государственные филиалы социальных объединений настолько разуверились в человеке, что оказались морально и физически готовыми принести его в качестве финальной искупительной жертвы перед так и не состоявшимися Бытием и культурой, которой уже никогда не суждено осуществиться.

22

Вопиющее секулярное безобразие, которое непрерывно производит человек ужасного постапокалиптического будущего, настойчиво и последовательно уничтожает его последние шансы остаться элементом Природы в её биосферном и ноосферном воплощениях. Поэтому значительная часть ужаса, неразрывно связанного с этими голливудскими киноисториями, проявляется в настойчивом, местами даже почти маниакальном конструировании обществ, в которых функциональная полезность индивида коллективу, вновь, как и на заре цивилизации, отождествляется исключительно с природными способностями каждого конкретного человека. То есть голливудские общества будущего не просто жёстко ограничивают человека в реализации его жизненных стратегий, но и фактически отменяют и природу, и разум, и культуру в их бесконечном многообразии.

23

Нет сомнений, что социальный «успех» фактически тождественный возможности выживания, в подобных жестоких медийных и биополитических проектах всегда имеет чётко обозначенные визуальные контуры, напрямую связанные с культивированием безусловных производственных рефлексов. Десексуализированная, а местами и умышленно дебиотизированная униформа, предельно упрощённая прическа, нарочито сдержанные, зачастую механические или иногда даже намерено роботизированные движения, исключительно производственный формат коммуникации в качестве единственно возможной и допустимой модели общения и т.д. не только напрямую указывают на успешную и лояльную власти социализацию, но также служат и главнейшими показателями эффективности, как каждого конкретного индивида, так и общества в целом. Мы ведём речь о таких голливудских фильмах, как «Время» («In Time», реж. Э.Никкол, «New Regency Pictures», «Stike Entertainment», «20th Century Fox», 109 мин., США, 2011 г.), «Гаттака» («Gattaka», реж. Э.Никкол, «Columbia Pictures», «Jersey Films», 106 мин., США, 1997 г.), «Эквилибрум» («Equilibrium», реж. К.Уиммер, «Dimension Films», «Blue Tulip Productions», «Miramax Films», 107 мин., США, 2003 г.), «Равные» («Equals», реж. Д.Доримус, «Route One Films», «Scott Free Productions», «Freedom Media», «Infinite Frameworks Studio», «Lucky Red Distribuzione», 101 мин., США, 2015 г.), «Посвящённый» («The Giver», реж. Ф.Нойс, «The Weinstein Company», «Big Bang Media», «Netflix», 97 мин., США, 2014 г.), «Я – робот» («I, Robot», реж. А.Пройас, «Davis Entertainment», «Overbrook Entertainment», «20th Century Fox», «Inter Com», 115 мин. США, 2004 г.), «Дивергент» («Divirgent», реж. Н.Бёргер, «Summit Entertainment», «ProVideo», «Lionsgate Home Entertainment», «Lionsgate Films», 139 мин., США, 2014 г.) и многих других голливудских киноработах на схожие темы.

24 Стерилизованные, монохромные интерьеры производственно-бытовых помещений, демонстративная, с явным назиданием и угрозой локальная «ландшафтная цивилизованность», в рамках которой фантастические и футуристические пейзажи запросто соседствуют с ужасной разрухой и заброшенностью, вызывающая простота геометрических форм и подчёркнутая искусственность среды становятся доминантными пространственными маркерами цивилизации будущего, которая полностью укрощена ужасной, тоталитарной властью.
25

Однако тщательно создаваемая, визуальная иллюзия тотального подчинения хронотопа невидимой, но предельно тиранической и террористической власти может, как это ни странно, столь же мгновенно и разрушиться. Достаточно лишь любому из «отклонившихся» от нормы индивидов обнаружить какой-то «греховный» артефакт из преступного прошлого, который только одним своим видом способен ввести «идеальное общество» в коммуникативный и управленческий ступор в силу своего онтологического несоответствия господствующей модели функциональности и единомыслия. Ведь именно о таких индивидуальных или же общесоциальных катастрофах повествуют зрителям такие резонансные голливудские шедевры, как «V – значит “вендетта”» («V for Vendetta», реж. Дж.Мактиг, «Warner Brother», «Silver Pictures», «InterCom», 132 мин., США, Великобритания, Германия, 2006 г.); «Обливион» (англ: «Oblivion» – «забвение», реж. Дж.Косински, «Universal Pictures», «Chernin Entertainment», «Radical Pictures», «Universal Studios», «UIP DUNA», 127 мин., США, 2013 г.), «9» («9», реж. Ш.Экер, «Focus Features», «Relativity Media», 80 мин., США, 2009 г.), «ВАЛЛ-И» («WALL-E», реж. Э.Стэнтон, «Pixar Animation Studios», «Walt Disney Pictures», 98 мин., США, 2008 г.), «Судья Дредд» («Judge Dredd», «Hollywood Pictures», «Walt Disney Motion Pictures», 96 мин., США, 1995 г.), «Хроники хищных городов» («Mortal Engines» – «Смертельные машины», реж. Кр.Риверс, «Media Rings Capital», «WingNut Films», «Universal Pictures», 128 мин., США, Новая Зеландия, (2018 г.), «Почтальон» («The Postman», реж. К.Костнер, «Tig Productions», «Warner Bros.», 177 мин., США, 1997 г.), «Книга Илая» («The Book of Eli», реж. Братья Хьюз, «Silver Pictures», «Alcon Entertainment», «Warner Brothers», «Sony Picturea», 118 мин., США, 2010 г.), «Безумный Макс» («Mad Max» реж. Дж.Миллер, «Warner Bros.», «Kennedy Miller Production», «Roadshow Home Video», 88 мин., США, 1979 г.,), «Война миров» («War of the Worlds», реж. Ст.Спилберг, «Paramount Pictures», «DreamWorks Pictures», «Amblin Enertainment», «Cruise/Wagner Productoins», «UIP DUNA», 116 мин., США, 2005 г.), «Птичий короб» («Bird Box», реж. С.Бир, «Netflix», 124 мин., США, 2018 г.) и многие другие.

26

В чём же опасность этих невинных с виду артефактов? Как раз в том, что каждый из них, в отличие от влачащих жалкое существование людей, имеет свою культурную и личную историю, которых «одномерный» человек из тоталитарного будущего был принудительно лишён. Особенный, личный миф, целая вселенная индивидуальных и общекультурных смыслов, стоящих за каждым подобным предметом, уже самим фактом своего существования бросают дерзкий вызов сложившейся социальной системе будущего мира, в рамках которой функциональная «биография» (а лучше всего сказать – досье) человека или вещи является всего лишь контролируемой последовательностью выполняемых или презентуемых ими машинно-бюрократических протоколов. Подобные безобидные с виду артефакты с их уникальной судьбой являются прямыми уликами преступлений тоталитарной власти, столь жестоко распредметившей жизненный мир людей и фактически «расчеловечившей» как самого человека, так и всё общество.

27 С другой стороны, древняя предметность выступает слишком уж явным провокатором бунта в силу одного только наличия у неё неконтролируемого властью, преступного происхождения, никак не связанного с производственно-функциональной сеткой «бытия» человека тоталитарного будущего. Кроме того, это ещё и вызов сложившейся системе рыночного потребления, над созданием и совершенствованием которой так трепетно трудилась власть с начала ХХ века. Таким образом, именно индивидуальное обладание подобными предметами является в ужасном обществе будущего одним из самых опасных преступных действий, поскольку не только мгновенно нейтрализует устоявшуюся систему самоотчуждения индивида в процессе внешне контролируемого, рефлекторного товарного потребления, но и фактически разрушает всю биополитическую матрицу тоталитарной власти. Осознание этих обстоятельств с необходимостью заставляет политическую элиту государств будущего оперировать именно молодёжью как особой социальной группой, которая в силу отсутствия жизненного опыта, оказывается весьма эластичной, лабильной и толерантной к любым властным воздействиям.
28

Эмблема Сойки-пересмешницы (https://media.film.ru)

29

Визуализация геронтократических сценариев голливудской хоррор-дрессуры

 

Одной из самых топовых голливудских экранизаций последнего десятилетия выступила франшиза «Голодные игры» («The Hunger Games», реж. Г.Росс, «Lionsgate», «Color Force», «Larger Than Life Prodoctions», «Ludas Productions», 142 мин., США, 2012 г.); «Голодные игры: и вспыхнет пламя» («The Hunger Games: Catching Fire», реж. Фр.Лоуренс, «Lionsgate», «Color Force», 146 мин., США, 2013 г.); «Голодные игры: Сойка-пересмешница» («The Hunger Games: Mockingjay», реж. Фр.Лоуренс, «Lionsgate», «Color Force», 123+137 мин., США, 2014–2015 гг.)., чьи кассовые сборы, по данным Box Office Mojo15, превысили бюджет фильма более чем в шесть раз. Показательно, что массовая зрительская аудитория во всём мире восприняла франшизу далеко не однозначно. Иногда создаётся впечатление, что и современные российские сверстники-подростки также стремятся не отстать от остального мира, буквально «фанатея» от вида самого кровавого шоу, и совершенно не вдумываясь и не вчувствываясь в ужасную вселенную его биополитических и социальных смыслов. Так, после триумфального шествия франшизы по планете, во многих российских городах – Москве, Санкт-Петербурге, Тюмени, Новосибирске, Нижнем Новгороде открылись квест-шоу в духе «Голодных игр». В Тюмени такие мероприятия проходят под лозунгом: «Голодные Игры – это 150 минут незабываемых приключений по мотивам легендарного кинофильма. И взрослые, и дети будут в восторге!»16.

15. Box Office Mojo and IMDb. URL: >>> 

16. Квест-шоу «Голодные игры». URL: >>> (дата обращения 21.09.2020). «Го
30 Диктаторский киномир «Голодных игр», основанный на экранизации романов американской писательницы Сьюзен Коллинз, вдохновлённой бессмысленностью древнегреческого мифа о Тесее в пространстве современного общества потребительского тоталитаризма, – это экстремальная социальная среда, в которой демонстративно и намеренно обострены все базовые принципы совместной жизни людей. На острие этого киноповествования ужасным образом схлёстываются практически все «вечные» коммуникативные проблемы цивилизации: конфликт поколений, противостояние богатых и бедных, неравномерность экономического, политического и культурного развития стран и отдельных регионов и т. д. Показательно, что в голливудской франшизе подобным, доведённым до театрализованного медийного абсурда противоречиям, придаётся онтологический статус и ведущий социально-стратифицирующий смысл. Ведь именно на его основании и формируются все модели коммуникации в социальной системе вымышленного государства под названием «Панем», возникшего три поколения назад на руинах былых США.
31

Парадокс, но с воцарением жестокой и тоталитарной власти, голода в Панеме отнюдь не стало меньше, однако изменилось принципиальное отношение населения дистриктов к этой насущной проблеме. Если до установления открытой террористической диктатуры Капитолия голод воспринимался как ситуативный результат острейших социальных противоречий или природных неурядиц, то уже в «дивном, новом мире» голод превратился в социоформирующий, иерархизирующий и единственный социально-консолидирующий, то есть главный цивилизационный признак. На эту же особенность указывает и целая серия социологических и экономических исследований, о которых упоминает П.Сорокин в своём нашумевшем труде «Голод как фактор…». Он отмечает, в связи с этим, что неминуемо «с ростом голода растёт и принудительный этатизм, проявляясь в десятках различных форм государственного вмешательства в жизнь граждан и экономико-продовольственные взаимоотношения»17. Ведь именно благодаря искусственно поддерживаемому, целенаправленно воспроизводимому голоду, посредством установления тотального милитаризированного контроля над объёмом и качеством потребляемой пищи будущее антиутопическое американское общество «Голодных игр» формирует и продвигает модель иерархической дифференциации. В её рамках агентам социальной коммуникации тоталитарной властью раз и навсегда предписывается строго определённое место в соответствии с их ролью в общенациональной системе производства, распределения, обмена и потребления голода. То есть именно голод становится главным «производственным» отношением, единственной общенациональной идеологией и религией Новой Америки, её уникальным товаром и богом, на медийный алтарь которого страна обязана приносить ежегодные ювенальные жертвы.

17. Сорокин П.А. Голод как фактор. Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь. М.: Academia & LVS, 2003. С.467
32

В то время как в трагическом прошлом Панема голод и нищета непосредственно увязывались с последствиями социальной катастрофы и войны, в новой истории империи идеологам столицы страны – Капитолия удалось в корне изменить саму политическую доктрину государства. Отныне социальная коммуникация в Панеме целенаправленно и принудительно организована в рамках диалектической противоположности: тоталитарная форма обеспечения безопасности надёжно гарантирует «голодное» содержание бытия и сознания безраздельно угнетаемого населения дистриктов. Подобная социальная доктрина фактически лишает смысла процесс социализации и обуславливает эрозию коммуникации поколений, обречённых на нищенское и голодное существование. Найденный властями действенный биополитический аргумент, по сути, приводит к концентрации богатств и колоссальной имущественной дифференциации18 в Панеме, к тотальной гомогенизации населения дистриктов, между которыми фактически нет никакой разницы в поколенческом опыте страха и голода.

18. Там же. С.392.
33

Вот почему дети, воспитанные в таких нивелирующих и депопуляционных социальных средах (во всех фильмах франшизы), всегда выглядят как измождённые жизнью «маленькие взрослые», а взрослые непременно предстают как запуганные и затравленные геронтократической имперской властью «большие дети». Этот парадоксальный и ужасающий вывод особенно ярко иллюстрирует прощальное обращение главной героини франшизы Китнисс Эвердин к своей матери перед отправкой девушки на первые в её жизни «Голодные игры»: «Теперь ты обязана справиться. Ты не можешь замкнуться в себе… Я уже не смогу вам помочь. Что бы ни случилось, что бы ни показывали на экране, обещай мне, что ты будешь бороться!»19.

19. Коллинз С. Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница. М.: Астрель, 2013. С.36.
34 Показательно, в то время, как у взрослых жителей Панема имелся достаточно длительный срок социальной и психологической адаптации к хроническому голоду и системе тотального принуждения, дети, подростки и молодёжь будущей пост-Америки были его изначально лишены. Во многом поэтому они и оказывались для Капитолия той «тёмной лошадкой», которую власти во что бы то ни стало, ради обеспечения собственной безопасности постоянно стремились обуздать с помощью страха, а ещё лучше и вовсе уничтожить. В итоге вся мощь государственного и военного аппарата, а также ложь идеологической машины ежегодно обрушивалась именно на эту социальную группу. Молодёжь силой идеологии и оружия принуждали к ужасной медийной («порнографической», по мнению Ж.Бодрийяра), борьбе за право умереть на глазах у всей страны, а тем самым, хотя бы на время выкупить у власти возможность продления ничтожного и рабского существования своих близких. Таким образом у детей и молодёжи Панема изначально формировалась рабская установка, что основной смысл их жизни состоит в перманентной готовности принести себя в жертву, обеспечив краткосрочное нищенское пропитание близких и воспроизводство ещё одного годового цикла медийного удовлетворения трофических надежд всего населения Панема. Конечно же, немаловажной социально-иерархической функцией молодых жертв-трибутов являлось и попутное удовлетворение хищнических аппетитов центральной власти, плотно окруженной элитной камарильей знатных бездельников и именитых паразитов.
35

Биополитический характер тоталитарной системы Панема

 

В романах С.Коллинз и в самой голливудской франшизе «Голодные игры» социальная структура Панема представляет собой биополитическую пирамиду, основание которой непосредственно генерирует голод и страх как ведущие психосоматические импульсы, составляющее витальную основу производственно-коммуникативных отношений этого антиутопического и во всех отношениях ужасного американского общества. В системе горизонтальных и вертикальных связей Панема достаточно чётко просматриваются три основные социальные группы, ритуальное взаимодействие между которыми и обеспечивает воспроизводство биополитической доктрины этой тоталитарной проекции демократических США.

36 Нижний уровень представлен гомогенным, фактически безликим населением дистриктов, занимающимся исключительно тяжёлым и беспросветным трудом, который позволяет им лишь минимально поддерживать относительную жизнеспособность своих организмов. Поэтому дефицит пищи является для них «естественным» социальным вызовом, а её поиск и потребление практически полностью формирует и набор социализированных, биополитизизрованных инстинктов, и быт, и всю субкультуру извечно голодных трудящихся «низов». В идеологической и насквозь биополитической доктрине Панема этот образ жизни является закономерной, заслуженной и «справедливой» расплатой, сакральной карой «низов» за кровавые события более чем семидесятилетней давности, когда доведённое до отчаяния население дистриктов открыто взбунтовалось против центральной власти Капитолия – столицы Панема.
37 Ведь только на поддержание витальности такого уродливого и жёсткого социального организма, как Панем, и нацелены дистрикты, которые заняты исключительно производством наиболее жизненно важных материальных предметов потребления, или, и того хуже, являются аграрно-сырьевыми донорами Капитолия. Например, четвёртый дистрикт ориентирован на рыболовство, пятый – специализируется на производстве электроэнергии и снабжает ею в основном Капитолий, шестой – занимается транспортом и машиностроением, в седьмом люди обрабатывают древесину и производят бумагу, восьмой производит текстиль, девятый отвечает за пищевую промышленность, десятый занимается скотоводством, одиннадцатый выращивает сельхозпродукты, а двенадцатому дистрикту вменена в обязанность добыча угля. В то же время, как мы видим, три первых дистрикта Панема заняты более «элитными» видами деятельности. Так третий производит электронику и разрабатывает сопутствующие технологии, помимо этого здесь производятся автомобили и огнестрельное оружие. Второй дистрикт ориентирован на добычу и переработку камня, а также изготавливает оружие, крайне необходимое для обучающихся здесь миротворцев – вооружённой опоры преступной центральной власти. Наконец, первый дистрикт исключительно занят созданием предметов роскоши для нужд элиты Капитолия. Показательный момент: в ходе работы над фильмом, в целях создания эффекта ошеломляющего богатства, для актеров, представлявших элиту Капитолия, было создано около 1800 роскошных и изысканных костюмов.
38 Подобное разделение труда недвусмысленно говорит нам об исключительном аграрно-сырьевом характере экономики и крайне милитаризированной стилистике внутренней коммуникации Панема. Кроме этого, такая структура прозрачно намекает на имперский принцип коммуникации всесильной и далекой метрополии с отсталыми и бесправными колониальными окраинами. При этом бросается в глаза, что ни один дистрикт непосредственно не занимается созданием продуктов духовной деятельности – неизменного атрибута традиционных государств. Мы не встречаем здесь образования, наук и искусств, поскольку как раз в их культивировании менее всего нуждается медиакратия Капитолия, которая поколениями выстраивает отношения с подчинёнными дистриктами на расширенном воспроизводстве и последующей ужасной эксплуатации примитивных биополитических инстинктов.
39

«Творчески» развивая славные исторические традиции имперского Рима, который всегда стремился отмечать изуверскими состязаниями выдающиеся исторические события, власти постамериканского Капитолия постановили, что в наказание за бунт и в назидание потомкам, каждый дистрикт ежегодно должен предоставлять по одному юноше и девушке в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет для участия в церемонии «Жатвы», то есть выбора по жребию очередных участников-жертв общенационального медийного заклания представителей молодёжи из каждой административной единицы. «Двадцать четыре трибута со всех дистриктов помещают на огромную открытую арену: там может быть всё что угодно – от раскалённых песков до ледяных просторов. Там в течение нескольких недель они должны сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть. Последний оставшийся в живых выигрывает»20. Нельзя не отметить и явные библейские параллели в романе и франшизе о «Голодных играх». Так в Откровении Иоанна Богослова мы находим ужасное пророчество о грядущем последнем отделении праведников от грешников: «И поверг сидящий на облаке серп свой на землю, и земля была пожата»21. Поэтому власти Капитолия и устраивают ежегодный медийно-игровой Апокалипсис упреждающего насилия, с тем чтобы лишний раз намекнуть населению Панема об ужасной расплате, которая ждёт всех и каждого в случае неповиновения. Справедливости ради следует указать, что фатальное участие в подобных кровавых зрелищах всегда позволяет обычным семьям, выставлявшим своих детей и молодёжь в качестве потенциальных жертв, получать натуральную продуктовую компенсацию в течение целого года. Но только в том случае если они добровольно соглашались вписать имя более одного раза, тем самым неумолимо увеличивая свои шансы навсегда потерять любимого ребенка.

20. Там же. С. 23.

21. Библия. Книги Священного Писания и Нового завета. Канонические. Объединенные библейские общества, 1992. Откровение Иоанна 14:15.
40

Ужасные историко-культурные параллели с традициями имперского Рима прослеживаются в этой голливудской франшизе постоянно, так отобранные по жребию молодые жертвы очередного ежегодного раунда «Голодных игр» именуются «трибутами». Это непосредственно отсылает нас к бесценному для любой империи опыту экономического регулирования имущественных отношений в связи с уплатой налогов в Риме во времена становления римского частного права. «Словарь Античности» немецких авторов Й.Иршмера и Р.Йоне отмечает, что в эпоху Римской империи «трибутом» именовался прямой налог, которым облагались провинции. Трибут «в значении принудительного налога с покорённых Римом государств из Персидского царства и греческих городов известен с 5 века до н.э.»22. Тогда как в эпоху Республики налогом под таким наименованием облагались провинции в целях содержания размещённых в них имперских воинских контингентов, то есть в контексте анализируемой голливудской франшизы – капитолийских миротворцев.

22. Словарь античности / пер. с нем. М.: Прогресс, 1989. С.587.
41

Однако в романе С. Коллинз, да и в самой голливудской франшизе понятие «трибут» приобретает ещё и изуверскую антропологическую характеристику – это «живой» налог с дистриктов и людей, живущих в них, за гарантированное центральной властью право ещё на целый год продлить своё голодное и нищенское существование. Помимо голода Капитолий активно педалирует и тему милитаризации повседневности в покорённых дистриктах. Присутствие до зубов вооружённых военных, которых иезуитски называют здесь «миротворцами», то есть «носителями приказов»23, является повсеместным, и связывается с необходимостью жёстких сценариев поддержания безопасности путём ежедневного морального и физического запугивания людей. Не секрет, что отец С. Коллинз воевал во Вьетнаме и постоянно говорил дочери о том, что все дети должны понять, что на самом деле, любая война – это, в первую очередь, лишения, страх, боль и голод. Именно этот факт, по признанию писательницы во многом подвигнул её на написание трилогии о «Голодных играх».

23. Арендт Х. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме. М.: Европа, 2008. С.50
42 Именно поэтому, помимо трудящихся дистриктов, С.Коллинз и создатели фильма достаточно чётко позиционируют и ещё одну, не менее значимую для жизнеобеспечения Панема социальную группу. Речь идёт о миротворцах, которые представляют собой элитный (особенно на фоне всеобщего голода и нищеты) социальный слой. Они, подобно касте воинов из идеального государства Платона, призваны «железом и кровью» обеспечивать порядок и повиновение в аграрно-производственных дистриктах-донорах. Подчёркнуто «миролюбивый» характер политики Капитолия в отношении трудового населения Панема не только буквально сквозит и названии этой военной касты – «миротворцы», представители которой расквартированы в каждом дистрикте. Он также наглядно отражён и в самой спецификации их карательных функций и даже в их внешнем виде, который особо подчёркивает идеологическую подоплеку жестокой, террористической миссии, которую выполняют миротворцы. Коллинз и создатели голливудской франшизы лишь многократно усилили ментальный диссонанс, ведь сам по себе белый цвет одежды миротворцев всякий раз отсылает к сакральным и добродетельным функциям.
43

Для понимания истинной символики одежды героев во франшизе «Голодные игры» целесообразно обратиться к римской традиции, которая оказалась также очень близкой и самой С. Коллинз, с детства воспитывавшейся в семье историка. В Римской империи белая одежда имела особый статус, так Г. Кнабе в связи с этим отмечает, что в цветовую семантику римской тоги «белый её цвет входил как непременный составной элемент. Именно он в первую очередь указывал на то, что римлянин выступает как гражданин , как член иерархически упорядоченной системы»24 государственной власти, не относящийся к производительным или же и вовсе бесправным низам. Как раз поэтому в Древнем Риме знать целенаправленно одевалась столь пестро и красочно. Издевательская белая форма миротворцев во франшизе о «Голодных играх» не только повсеместно и разительно контрастирует с ужасающей разрухой и типичными лохмотьями жителей дистриктов, но и всякий раз напоминает зрителям о том, что именно солдаты являются специальной сакральной, «очищающей» прослойкой между элитой Капитолия и всеми остальными бесправными жителями Панема. Их «белые туники – знак их достоинства и благородства»25, которые им приписываются априори, в силу одного только их охранительного статуса.

24. Кнабе Г. Древний Рим – история и повседневность очерки. М.: Искусство, 1986. С.104.

25. Ювенал. Сатиры. СПб.: Алетейя, 1994. С. 178-179.
44 Не менее интересными представляются нам и шлемы миротворцев, имеющие забрала, выполненные из особо прочного, тонированного и светоотражающего материала, напоминающего темные зеркала. Таким образом С.Коллинз намекает на средневековые головные уборы палачей, начисто скрывающие их лица, а с учётом зеркально-отражающей поверхности, шлемы миротворцев выполняют ещё и дополнительную устрашающую функцию. Ведь любой протестующий против сакральной власти Капитолия при стычках с миротворцами в таком шлеме всегда видел лишь собственное, обезображенное ненавистью и страхом отражение. Это служило лишним визуальным напоминанием о неизбежности грозного наказания за бунт, подобного тому, какому был подвергнут легендарный тринадцатый дистрикт, который как заблудшая овца, падший ангел или пророк-отступник, был уничтожен за преступления против сияющей в памяти веков и поколений центральной власти Капитолия.
45

Но самую, пожалуй, заметную роль в жизни Панема играет разодетая в «пух и прах», раскрашенная во все мыслимые оттенки камарилья медиакратов, окружающая президента Кориолана Сноу. В своей никчёмной жизни они никогда не знали настоящей власти, совершенно не представляли ужасной и убогой жизни людей в других дистриктах, но всегда «деспотично и в опьянении властью просто раздавали приказы и команды»26. Глядя на их вызывающие, местами до безумия нелепые наряды, С. Коллинз вполне закономерно задаётся вопросом: «Чем заняты эти люди в Капитолии помимо расцвечивания собственных тел и ожидания очередной партии трибутов, пачками гибнущих ради их развлечения?»27. Однако именно на эту когорту самовлюбленных и бездельных сановников ложится главное и самое позорное бремя визуализации и продюсирования изуверской, человеконенавистнической идеологии карнавала «Голодных игр», реанимирующих в тоталитарном биополитическом пространстве пост-Америки ювенализированный дух римского гладиаторства с его изуверским призывом «Хлеба и зрелищ», ставшим главным лозунгом европеизированной элиты нашей эры.

26. Арендт Х. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме. М.: Европа, 2008. С.129.

27. Коллинз С. Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница. М.: Астрель, 2013. С. 59.
46 Однако медийная доктрина антиутопического Капитолия, в отличие от римской публичной власти, всякий раз лишь настойчиво и последовательно противопоставляет хлеб и зрелища. В подчинённых и униженных дистриктах принудительно транслируемое зрелище «Голодных игр» компенсирует не только жесточайший дефицит «хлеба» в его материальном выражении, но и отсутствие вообще какой бы то ни было духовной пищи. В то время как сама богема Капитолия буквально изнывает от безделья, отчаянно мечется в поисках новых, ещё более экстремальных развлечений. Фактически, медиакратия Панема в стратегии и тактике «Голодных игр» ежегодно обкатывает новые формы конструирования и продюсирования кровожадных симулякров духовной культуры, которые обеспечивают качественно новый уровень биополитической социализации всего без исключения населения Панема.
47 Среди наиболее значимых медийных принципов этой пропагандистско-воспитательной доктрины, следует отметить бессознательное замещение базовых антропологических и культурных принципов, связанных с архетипическими истоками свободы и творчества человека. В ходе самих же «Голодных игр», а также сопровождающей их медийной шумихи, эти установки идеологически замещаются набором производимых и тщательно оттачиваемых тоталитарной властью условных рефлексов визуального насыщения элиты страданиями и смертями представителей подрастающего поколения пауперизированных социальных пространств в обездоленных дистриктах.
48 В отличие от типичного современного обывателя США, который с детства формируется в среде, безраздельно потакающей самым изощрённым пищевым потребностям, жители вымышленного постамериканского Панема, лишенные элементарных пищевых ресурсов, свою модель жизни под давлением власти сублимировали в стратегию потребления медийных продуктов, и в первую очередь страданий и смерти лучших представителей своей молодёжи. Показательно, что визуальное потребление политико-идеологических суррогатов в такой трофической модели способно в корне изменить не только социальные оценки и стереотипы, но даже физиологические процессы, связанные с необходимостью поддержания жизнеспособности человеческих организмов. Потому трибуты на арене «Голодных игр» и не воспринимают дефицит пищи столь остро, поскольку они с лихвой пресыщены медийным идеологическим обоснованием важности жертв каждого отдельного дистрикта ради поддержания целостности и жизнеспособности всего государственного организма.
49 Ужасная жизнь дистриктов с её неоднозначностью и борьбой противоположностей, с потребностью постоянной борьбы за выживание, в один «прекрасный» и роковой день внезапно перешла из убогих интерьеров на сверкающие гламуром и страхом телеэкраны, оставив в реальности некий инерционный след в виде призрачных обещаний Капитолия относительно гарантированной безопасности, медийного, игрового хоррор-сплочения богатых и бедных ради возможности коллективного выживания последних, обречённых пребывать в беспросветной нищете. Фактически бесправное и вечно голодное население дистриктов почти полностью вытеснило свои биологические программы в угоду принудительного визуального наслаждения смертью, которое с головой выдаёт исключительно символический характер насилия, непрерывно производимого властями Капитолия. Тогда как жёсткие дисциплинарные рамки, в которых находятся обычные люди в дистриктах, всякий раз с началом очередного сезона «Голодных игр» превращают их в антропоморфное подобие «собак» в известных опытах российского академика Ивана Павлова, поскольку медийно закрепляют сложившийся условный рефлекс в надежде, что он вот-вот превратится в самую биполитическую суть человека будущего, намертво проникая в его ментальные и психосоматические матрицы, чтобы трагически и бесповоротно деформировать их.
50

Смертью жизнь поправ!

 

«Голодные игры», ежегодно развязываемые Капитолием во имя демонстрации видимости социальной консолидации, насаждаемой исключительно «сверху», фактически выступают зрелищной, медийной вершиной масштабного и кровавого бизнес-проекта элиты Панема. Весь ужас положения состоит в том, что он целиком построен на игровой, изуверской, биополитической эксплуатации голода и смерти, которые фактически и являются как опорой, так и движущей силой господствующего социального порядка этого антиутопического проекта пост-Америки. По произволу правящих кругов страны смерть превращается в ведущий экономический фактор, позволяющий эффективно регулировать систему бесконечного умножения страданий и боли, понимаемых как средства производства, стабильно приносящие страх – ту вожделенную прибавочную стоимость, медийно конвертируемую Капитолием в неограниченную власть.

51

Следует указать, что Капитолий в игровой модели С. Коллинз не является единственным кровавым символом власти, которая беззастенчиво эксплуатирует тему войны не только в «качестве средства “защитить демократию”»28, но и для реализации своих текущих, корпоративных, политико-экономических и идеологических целей, поскольку вся история цивилизации подтверждает действенность подобных властных стратегий. Да и сама традиция становления североамериканской государственности является этому непосредственным подтверждением. Опыт Гражданской войны между промышленным Севером и рабовладельческим Югом 1861–1865 годов и затянувшегося ещё на столетие расового конфликта неопровержимо доказывает, что для американской политической власти война с внутренним врагом зачастую оказывалась куда более ожесточённой и значимой, чем противостояние любой иной реальной или же мнимой внешней опасности. Конституционно закрепленное право на повседневное владение и применение оружия – уже в настоящих, а не «киношных» США – является наглядным тому подтверждением, и ярко демонстрирует специфические черты американской ментальности. Поскольку биополитическое по содержанию и медийное по форме насилие, густо замешанное на демократических принципах, не только составляет внутреннюю основу политического режима вымышленной и визуализированной Голливудом страны, но и выступает фундаментом всей модели Pax Amerikana, раскрывающей сущность американского образа жизни и насущную необходимость его непрерывного физического и медийного экспорта в окружающее геополитическое пространство.

28. Бернейс Э. Пропаганда. Предисловие / пер. с англ. И. Ющенко. М.: Hippo Publishing, 2010. С. 6.
52 Так, жёсткая, опирающаяся на штыки миротворцев, стратификация общества по имперскому античному образцу позволяет властям Панема дифференцировать все социальное пространство на топосы «хозяев» и «рабов», изредка пересекающиеся только в пору ежегодного сбора налогов, да кровавых медийных «Жатв» смерти. При этом самим «рабам» намеренно создаются такие жизненные условия, при которых любой, предлагаемый властями «сверху» свободный и демократический выбор, всегда оказывается лишь той или иной разновидностью диктаторской формы самоуничтожения «рабов». В то же время медийно-игровая модель этой ужасной и смертоносной демократии позволяет каждому человеку бессознательно нейтрализовывать вековые сценария прямого физического принуждения власти и придавать этой коммуникации на уровне тяжёлой и беспросветной повседневности демонстративно «неформальный», а местами и откровенно издевательский, «праздничный» характер. Подобные биополитические тактики способствуют формированию сценариев рефлексии и поведения, в которых сами «рабы» практически не осознают свою физическую принадлежность «хозяевам», а вступают с властью в бессознательный сговор по поводу гарантированных трофических дивидендов для групп трибутов или их дистриктов в целом, за право оплачивать эти привилегии, ежегодно принося в жертву собственную молодёжь.
53 «Хозяева» и «рабы» постамериканского Панема оказываются прочно связанными друг с другом круговой, кроваво-игровой порукой, которая раз в год публично укрепляется и продляется в рамках жестокой бойни молодёжи на очередных «Голодных играх». Кроме того, сами игры, вкупе с их участниками и организаторами, принудительно погружают всю страну в искусственную игровую среду «постправды», создаваемую и поддерживаемую медиакратией Панема. Гламурные черты элитной повседневности намеренно педалируются властью и в образах трибутов, которые ещё вчера были совершенно никем, а уже сегодня по смертельному жребию получили кратковременный статус национальных любимцев, телевизионных звезд первой величины, будущих мучеников и героев. Так в медийном пространстве «Голодных игр» «хозяев» с «рабами» создаются симулякры гомогенизации социальной среды, активно насаждаются иллюзии преодоления вековых и неразрешимых противоречий между всеми участниками социальной коммуникации. Тогда как объединённая межпоколенческая когорта всех когда-либо победивших в «Голодных играх» героев формирует символическую архетипическую матрицу, публично транслируя всей стране идею того, что даже рабы раз в жизни могут «выиграть» у голода и смерти свою судьбу и тем самым попасть в ранг живых или чаще всего мёртвых, элитных небожителей. Хотя плата за эту видимую медийную победу почти всегда оказывается самой высокой. Этот дух безысходности пронизывает и колыбельную песню отца Китнисс под названием «Дерево висельника», которую он пел своей дочери всё её детство:
54

Не жди, не жди – к дубу приходи,Где мертвец кричал: «Милая беги!»Странный наш мир, и нам так странно здесь порой,Под дубом в полночь встретимся с тобой.

55

Не жди, не жди – приходи скорей,К дубу, где мертвец звал на бунт людейСтранный наш мир, и нам так странно здесь порой,Под дубом в полночь встретимся с тобой29.

29. Текст песни Китнисс Эвердин «Дерево висельника». URL: >>>
56 То есть «Голодные игры» представляют собой своеобразный медийный постмодернистский полигон социал-дарвинизма, на котором последовательно, шаг за шагом, отрабатывается биополитическая модель террористической и танатологической социализации молодого поколения, посредством игрового сращивания, а на деле бессознательного замещения возвышенной борьбы за свободу личности биологической борьбой организма за своё элементарное выживание любой ценой. Со стороны медиакратии Панема «Голодные игры» представляют собой фантастический по скорости и результативности «социальный лифт», который с лёгкостью перемещает сегодняшних экранных «счастливчиков» и всеобщих «любимчиков» из безликой массы вчерашних «рабов» в сверкающий клан «хозяев». Тогда как фактически это ежегодное побоище выступает легализацией ужасного пути из нищенской, никому неинтересной беспросветности в яркую, публичную и героическую смерть. Но даже в этом случае, гибель молодых трибутов, демонстрируемая на потеху вечно голодной до смерти и страданий толпе изнеженных богатеев и властных чинуш Капитолия не является актом свободного выбора, а представляет собой рядоположенную технологию медийной конвертации страданий населения в публичную смерть юных жертв, которая ежегодно проходит под изуверским лозунгом: «Смертью жизнь поправ!».
57 Поэтому сами «Голодные игры» представляют собой чудовищную медийную машину смерти, целенаправленно запущенную Капитолием три четверти века назад для нейтрализации «и ныне и присно, и во веки веков» любых проявлений творческой инициативы молодёжи и дискредитации всех поколений «рабов». И тот факт, что под смертельную «раздачу» всегда и в первую очередь попадают именно подростки и молодёжь, с головой выдаёт ещё один весьма варварский контекст биополитической практики Капитолия: ведь именно молодость приносится в жертву прижизненной вечности геронтократов Панема.
58 Но даже в этом случае постапокалиптический Капитолий продолжает опираться на общецивилизационные практики. Ведь достаточно вспомнить трагический опыт недавно ушедшего от нас ХХ столетия, в котором человечество впервые столкнулось с глобальными военными конфликтами, за очень короткое время уносящими миллионы жизней, которые всякий раз оказывались лишь погрешностью в общей статистике народонаселения Земли. Действительно, на полях сражений, как правило, погибали молодые люди, в то время как властная геронтократия всякий раз лишь укрепляла свои политико-идеологические и социально-экономические позиции. Именно об этом свидетельствует и опыт времён холодной войны, а также посткоммунистических десятилетий, погруженных в хаос непрекращающихся «цветных» революций, «пушечным мясом» которых во всём мире опять продолжает быть именно молодёжь.
59 Как и в случае с голливудской франшизой «Голодные игры», современная политическая реальность США повсеместно производит подобные сценарии нейтрализации энергии и сил молодого поколения, медийно укрепляя общесоциальные убеждения в незрелости и неадекватности этой социальной группы, во имя установления над ней повсеместного, достаточно жесткого, практически тоталитарного контроля. Именно так, в борьбе за свои свободы население Панема, представленное трибутами двенадцати дистриктов на арене «Голодных игр», всякий раз оказывается способным достигнуть лишь очередного уровня своей несвободы, ещё сильнее затягивая на себе путы угнетения и рабства.
60 Возвышенный, архетипический, родовой выбор молодёжи ради спасения близких, своей родины, имея биотическую детерминанту, фактически обозначает то, что они во имя выживания людей приносят в жертву весь массив накопившейся культуры, сформированной предшествующими поколениями, поскольку старшие поколения пожертвовать культурой не смогут. Такой выбор может сделать только поколение, которое по-настоящему в неё ещё не вошло. Ведь этот шаг является актом жертвенного самоотчуждения от культурного достояния человечества, который, сращиваясь с медийно-игровой формой коммуникации, обеспечивает Капитолию устойчивый познавательный интерес детей и молодёжи к псевдогероическим медийным практикам, навязанным профессиональными идеологами и пиар-менеджерами тоталитарной власти.
61 Необычайная актуальность предложенной С. Коллинз и визуализированной Голливудом хоррор-рефлексии о будущем США и всего человечества состоит в том, что и современная политическая власть активно и весьма охотно оперирует подобными идеологическими стратегиями, в которых повсеместно наблюдаются замалчивания, подмены и замещения высоких достижений человеческой культуры перманентными биополитическими угрозами голода, болезней, страданий и смерти. Современный мир вступил в такую эпоху, в которой классические формы тоталитарной власти, издавна практиковавшие персонифицированные и нарочито жестокие практики преследования инакомыслия, активно вытесняются абстрактными кампаниями «мягкой силы» по борьбе с реальными или надуманными угрозами, например, в виде голода и болезней.
62 Таким образом, полномасштабная, по сути дела, биополитическая пропедевтика угрозы власти осуществляется уже не в физических (индивидуальных), а исключительно в медийных (коллективных, массовых) формах. Она оказывается направленной на всё социальное пространство, которое посредством медийно-игровой пропаганды изначально формируется таким образом, чтобы с помощью демократического по форме и товарного по содержанию производства и насаждения искусственных частных потребностей, впредь исключить саму возможность появления групповой или индивидуальной оппозиции, способной создать даже минимальную или же и вовсе мнимую опасность для власти.
63 В условиях постмодерна и безусловного господства его новых цифровых форматов современная цивилизация и её единственный достойный представитель – власть, почти отказались от давно уже набивших оскомину форм демонстрации грубого физического насилия. Реки крови, изувеченные тела, горящие города и исковерканные природные ландшафты практически перестали быть визитными карточками тоталитарных режимов. Весь кровавый экшн былых «тёмных» эпох сместился в сторону «ползучей», медийной, но от этого не менее тотальной дискредитации витальности человека и природы в целом. Непрерывно сталкивая одно с другим, антиутопическая биовласть Америки будущего достигает поистине невиданных и ошеломительных успехов в деле беспрецедентного медийного уничтожения или даже профилактики зарождения сознания и культуры. Именно поэтому американская молодёжь будущего уже не выбирает, как в былые времена «Пепси» – символ американской модели потребительского «рая», а предпочитает ориентироваться на голод и страх как ведущие социальные и экзистенциальные тренды постапокалиптического «прогресса».

References

1. Kollinz S. Golodnye igry. I vspykhnet plamya. Sojka-peresmeshnitsa. M.: Astrel', 2013. S.13.

2. Sorokin P.A. Golod kak faktor. Vliyanie goloda na povedenie lyudej, sotsial'nuyu organizatsiyu i obschestvennuyu zhizn'. M.: Academia & LVS, 2003. S.571.

3. Dimiev A. Klassnaya Amerika. M.: Paradigma, 2008. 169 s. URL: https://royallib.com/book/dimiev_ayrat/klassnaya_amerika.html.

4. Zimbardo F. Ehffekt Lyutsifera. Pochemu khoroshie lyudi prevraschayutsya v zlodeev / per. s angl. 2-e izd. – M.: Al'pina non-fikshn, 2014. – 740 s. S.694-695.

5. Tam zhe. S. 311.

6. Kanetti Eh. Massa i vlast' / Kanetti Eh., Moskovichi S.; per. R.Karalashvili i dr. M. : Ehksmo-press, 2009. S. 67-71.

7. MakKeon G. Mozhno li perevernut' Stehnfordskij ehksperiment? URL: https://hbr-russia.ru/management/upravlenie-personalom/p14122/ (data obrascheniya 20.09.2020).

8. Zimbardo F. Ehffekt Lyutsifera. Pochemu khoroshie lyudi prevraschayutsya v zlodeev / per. s angl.; 2-e izd. M.: Al'pina non-fikshn, 2014. S.365.

9. Bibliya. Knigi Svyaschennogo Pisaniya i Novogo zaveta. Kanonicheskie. Ob'edinennye biblejskie obschestva, 1992. Ot Ioanna 6:51.

10. Bernejs Eh. Propaganda. Predislovie / per. s angl. I.Yuschenko. M.: Hippo Publishing, 2010. S.106.

11. Malenko S.A., Nekita A.G. «Sudite, i da ne sudimy budete!»: karnaval smerti v gollivudskoj futurologii // SShA & Kanada: ehkonomika, politika, kul'tura / USA & Canada: economics, politics, culture. 2020. №50(9). S.112.

12. Fuko M. Nadzirat' i nakazyvat'. M.: Ad Marginem, 1999. S.305.

13. Yung K. G. Psikhologiya bessoznatel'nogo / Per. s angl.; 2-e. izdanie. M.: Kogito-Tsentr, 2010. S.233.

14. Bodrijyar Zh. Pornografiya vojny: nizost' i gnusnost' amerikanskogo moguschestva // Stat'i, ehsse, lektsii, besedy / Internet-publikatsiya. C.25-26.UL: https://bookscafe.net/read/bodriyyar_zhan-sbornik_statey-151068.html#p47

15. Box Office Mojo and IMDb. URL: https://www.boxofficemojo.com/

16. Kvest-shou «Golodnye igry». URL: https://xn--c1aacepppfbz1je.xn--p1ai/ (data obrascheniya 21.09.2020). «Go

17. Sorokin P.A. Golod kak faktor. Vliyanie goloda na povedenie lyudej, sotsial'nuyu organizatsiyu i obschestvennuyu zhizn'. M.: Academia & LVS, 2003. S.467

18. Tam zhe. S.392.

19. Kollinz S. Golodnye igry. I vspykhnet plamya. Sojka-peresmeshnitsa. M.: Astrel', 2013. S.36.

20. Tam zhe. S. 23.

21. Bibliya. Knigi Svyaschennogo Pisaniya i Novogo zaveta. Kanonicheskie. Ob'edinennye biblejskie obschestva, 1992. Otkrovenie Ioanna 14:15.

22. Slovar' antichnosti / per. s nem. M.: Progress, 1989. S.587.

23. Arendt Kh. Banal'nost' zla. Ehjkhman v Ierusalime. M.: Evropa, 2008. S.50

24. Knabe G. Drevnij Rim – istoriya i povsednevnost' ocherki. M.: Iskusstvo, 1986. S.104.

25. Yuvenal. Satiry. SPb.: Aletejya, 1994. S. 178-179.

26. Arendt Kh. Banal'nost' zla. Ehjkhman v Ierusalime. M.: Evropa, 2008. S.129.

27. Kollinz S. Golodnye igry. I vspykhnet plamya. Sojka-peresmeshnitsa. M.: Astrel', 2013. S. 59.

28. Bernejs Eh. Propaganda. Predislovie / per. s angl. I. Yuschenko. M.: Hippo Publishing, 2010. S. 6.

29. Tekst pesni Kitniss Ehverdin «Derevo visel'nika». URL: https://teksty-pesenok.ru/rus-kitniss-everdin/tekst-pesni-derevo-viselnika/4067227/